![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
dernaiveЛюблю поворчать последнее время. «В наше время такого не было», или наоборот: «вот в наше время было, а сейчас все не то и все не такие», - мне без разницы, лишь бы поворчать. Немного. Самую малость.
Вот раньше полукеды были, - что надо полукеды. Вечные. В школе, где я учился был спортзал. И сейчас есть я недавно проверял, поэтому и пишу. А в стене спортзала, где выход прям на улицу, есть коаксиальный вентилятор. Штуковина такая в стенную полуметровую дырку встроена, лопастями крутит и спортзал вентилирует. Так вот он не вентилирует. Там полукед торчит между лопастью и корпусом. Полукед снаружи видно и размер у него сорок пятый с плюсом. Он там всегда торчал и сейчас торчит. В семидесятом я в школу пошел, но еще до этого полукед в вентиляторе видел. Третьего дня тоже видел. На месте спортивный туфель и ни фига ему не сделалось. Теперь таких не делают, современный полукед и недели не выдержит. Таких как мы с Лëхой тоже уже не делают. Может лучше, может хуже, а таких слава богу нету.
Вот полностью осознавая это самое дело мы с Лëхой стояли в ста метрах от входа в дом культуры имени Пятидесятилетия Октября и думали чего бы такого учудить. Хотя нет, насчет учудить все было готово заранее. Но чудить было неудобно: летом восьмидесятого года мы уже закончили школу, в числе прочих отправили документы на поступление в одно рязанское военное училище и только что купили Лëхе два билета в кино с Иркой, в смысле Лехе с Иркой билеты, а кино им все равно какое. Серьезные шестнадцатилетние личности стояли возле дворца культуры и думали, чем бы чиркнуть по запалу самодельной петарды, чтоб бабахнуло.
Надо отметить, что в восьмидесятом олимпийском году петард не продавали. Зато продавали массу такого из чего можно сделать вполне приличную бабахалку. Бабахалку в этот раз делал я. Лëхе с такими вещами не везло. Именно он держал тот стакан в котором мы пытались получить нитроглицерин и, хотя, успел вовремя его выкинуть, но выкинул недалеко, в следствии чего двум юным химикам, попавшим под брызги серной и азотной кислот пришлось выкидывать и всю одежу. В те времена мало кто понимал брюки и рубашки в мелкую дырочку, а особенно у мальчиков.
Кстати, тогда не только петард не продавали и ими не шумели, но и всяких даже чуть-чуть подозрительных личностей выселили из Москвы за сто первый километр, чтоб приехавшие на олимпиаду иностранцы могли по достоинству сравнить чистоту и порядок в столице с радушием советского человека. Мы с Лëхой подозрения не вызывали никакого. А зря.
Потому что Лëха наконец-то нашел в кармане «чиркач» от спичечного коробка, чиркнул по фитилю, щелчком отправил петарду в строну красиво постриженных кустов. Туда же полетела смятая и ненужная «чиркающая» полоска. Гордый собой Лëха стоял спиной к далекому входу в далекий дом культуры далекого имени пятидесятилетия октября и ждал, когда бабахнет. Я тоже ждал, когда бабахнет, смотрел на двух, идущих в нашу сторону милиционеров в форме еще двух в штатском и думал откуда они взялись на нашу голову. Пока я думал, а Лëха гордился, петарда взорвалась, а милиционеры побежали.
На их топот и обернулся Лëха.
- Бежим? – спросил я, забыв, что мы уже взрослые личности, а взрослые личности от опасности не бегают.
- Зачем? – пожал Леха плечами, - мало ли что там грохнуло? Мы-то причем? У нас даже спичек нет.
И мы остались, приветливо помахали милиционерам руками и показали на кусты. Там мол взорвалось. От такой наглости, а может сильно запыхавшись милиция перешла на шаг и погрозила нам одним кулаком из восьми.
Личностями мы конечно были взрослыми и у нас не было даже спичек. Зато у милиции был инструктаж, как вести себя во время Олимпийских игр, если вокруг стреляют. Вот честное слово, тогда взрыв петарды где-нибудь невдалеке от подмосковного дома культуры мог вызвать не меньший переполох чем будущая посадка Руста на Красной площади.
Вместо Красной площади нас с Лëхой посадили в милицейский жигуль с водителем, туда же уселись двое в фоме и двое в штатском и свезли в отделение. «какие ваши доказательства», - хотели спросить мы в отделении, но вспомнили, что фильм «красная жара» со Шварценнегером выйдет только восемь лет спустя и промолчали. Потому что нас собственно ни о чем не спрашивали. Нас посадили. Нас посадили в угол и сделали вид, что забыли за хлопотами. Потом сделали вид, что вспомнили, пообещали вызвать родителей, сообщить в школу, или еще куда, дали пинка и отпустили ровно за пятнадцать минут до начала киносеанса.
Лëха – парень спортивный. Карате и лыжи, как это не смешно звучит вместе. Поэтому он успел, а мне несмотря на мою спортивность вообще в кино не надо было. Я домой пошел.
Так вот теперь про карате. Карате мы с Лëхой с пятого класса занялись. Сначала по выкройкам из Науки и жизни, а потом более серьезные книги появились. С помощью одной из таких книжек и двукратной мокрой уборки спортзала (того самого с полукедом в вентиляторе) мы с еще тремя энтузиастами втерлись в доверие к учителю физкультуры и заполучили ключ от зала. С условием, что все будет тихо, чисто и незаметно. Вы когда-нибудь пробовали тихо кричать «кия»? Я пробовал и, между прочим, хором. Это теперь я знаю, что в карате так не кричат. А тогда мы читали Науку и жизнь и японские книжки про карате на английском языке в Лëхином переводе с немецкого. Так продолжалось год. Мы делали себе нунчаки из полированных эстафетных палочек. До этого эстафетные палочки в нашем спортивном магазине спросом не пользовались, но тут им поперло.
На карате тогда вообще поперло всю страну. Серьезная тогда газета «Комсомольская правда» спорила с не менее тогда серьезным «Московским комсомольцем», как правильно называть человека, занимавшегося карате: каратист или каратеист. Самые знающие журналисты тайно писали «каратэ» через «э» оборотное и радовались только им ведомому истинному знанию.
Через год такого счастья у нас в школе открыли настоящую секцию с настоящим тренером типа сэнсэй. В секцию записалось больше двух сотен человек, мы и даже школьный физрук Марьиванна, чемпион Москвы по плаванью в 1922 году. Тренировки в тогдашнем «советском» карате – дело не только серьезное, но и чертовски тяжелое. На первом же занятии на подошвах появляются мозольные волдыри. Это отпугивает половину. Пятьсот-тысяча разных отжиманий за два часа тренировки – нормальное явление, но отпугивает еще половину. Немного других физических нагрузок отгоняет остальных. Через две недели занятий нас опять осталось пятеро. Теперь вместе с сэнсэем. И мы начали тренироваться. Пацанов было мало и нас объединили со взрослыми. Взрослых тоже было мало. Нас выперли из нашего зала, мы нашли другой и тренировались, вставая в спаринг с нормальными мужиками. Это сейчас я понимаю. Что по началу нас просто жалели. А тогда возвращаясь с тренировки все наши ребята старались выбрать маршрут чтоб не спускаться по лестницам. У утомленных мышц и сухожилий ног, есть странная особенность: вверх по лестнице они еще работают, а вниз нет. Ноги подгибаются и чтоб не уморить прохожих такими трюками надо дезжаться за перила.
Так продолжалось четыре года, как раз до того момента, как два лучших каратешника мира, в смысле, я с Лëхой попали в отделение милиции и получили по очень обидному пинку от участкового.
За год до этого прискорбного случая во всех газетах поднялся большой шум о запрещении карате в Советском Союзе, как чуждого явления с чуждой идеологией. Сэнсэй предчувствуя грядущее ушел целиком под Динамовскую крышу и начал тренировать милиционеров. Нормальных милиционеров он тренировал на их милицейской базе, а особо отличившихся и отправленных на занятия строгим начальством, брал к нам в секцию.
Так что на следующей тренировке, через день после нашего задержания мы встретили в раздевалке того самого участкового и троих его коллег, участвовавших в нашей поимке.
После разминки старикам был объявлен спаринговый день, а группа новичков была поручена Лëхе, как сэмпаю для физподготовки и других издевательств в виде базовой техники. Через полчаса замученный упражнениями участковый пытался тихо и не прощаясь уползти из зала, за что был наказан двадцатью дополнительными отжиманиями.
Наблюдая за происходящим с группой новеньких в половину глаза, я хотел было получить моральное удовлетворение, но получил ощутимый пинок по ребрам от спаринг-партнера.
К чести нас задержавших мильтонов их хватило на два месяца занятий по три раза в неделю. Обычные не выдерживали и месяца. Хотя может их текучка затягивала, или еще кто. Не знаю.
Впрочем, меня ведь тоже ненадолго хватило. Еще одиннадцать лет и все. Ну и «в наше время такого не было», сами понимаете.
Вот раньше полукеды были, - что надо полукеды. Вечные. В школе, где я учился был спортзал. И сейчас есть я недавно проверял, поэтому и пишу. А в стене спортзала, где выход прям на улицу, есть коаксиальный вентилятор. Штуковина такая в стенную полуметровую дырку встроена, лопастями крутит и спортзал вентилирует. Так вот он не вентилирует. Там полукед торчит между лопастью и корпусом. Полукед снаружи видно и размер у него сорок пятый с плюсом. Он там всегда торчал и сейчас торчит. В семидесятом я в школу пошел, но еще до этого полукед в вентиляторе видел. Третьего дня тоже видел. На месте спортивный туфель и ни фига ему не сделалось. Теперь таких не делают, современный полукед и недели не выдержит. Таких как мы с Лëхой тоже уже не делают. Может лучше, может хуже, а таких слава богу нету.
Вот полностью осознавая это самое дело мы с Лëхой стояли в ста метрах от входа в дом культуры имени Пятидесятилетия Октября и думали чего бы такого учудить. Хотя нет, насчет учудить все было готово заранее. Но чудить было неудобно: летом восьмидесятого года мы уже закончили школу, в числе прочих отправили документы на поступление в одно рязанское военное училище и только что купили Лëхе два билета в кино с Иркой, в смысле Лехе с Иркой билеты, а кино им все равно какое. Серьезные шестнадцатилетние личности стояли возле дворца культуры и думали, чем бы чиркнуть по запалу самодельной петарды, чтоб бабахнуло.
Надо отметить, что в восьмидесятом олимпийском году петард не продавали. Зато продавали массу такого из чего можно сделать вполне приличную бабахалку. Бабахалку в этот раз делал я. Лëхе с такими вещами не везло. Именно он держал тот стакан в котором мы пытались получить нитроглицерин и, хотя, успел вовремя его выкинуть, но выкинул недалеко, в следствии чего двум юным химикам, попавшим под брызги серной и азотной кислот пришлось выкидывать и всю одежу. В те времена мало кто понимал брюки и рубашки в мелкую дырочку, а особенно у мальчиков.
Кстати, тогда не только петард не продавали и ими не шумели, но и всяких даже чуть-чуть подозрительных личностей выселили из Москвы за сто первый километр, чтоб приехавшие на олимпиаду иностранцы могли по достоинству сравнить чистоту и порядок в столице с радушием советского человека. Мы с Лëхой подозрения не вызывали никакого. А зря.
Потому что Лëха наконец-то нашел в кармане «чиркач» от спичечного коробка, чиркнул по фитилю, щелчком отправил петарду в строну красиво постриженных кустов. Туда же полетела смятая и ненужная «чиркающая» полоска. Гордый собой Лëха стоял спиной к далекому входу в далекий дом культуры далекого имени пятидесятилетия октября и ждал, когда бабахнет. Я тоже ждал, когда бабахнет, смотрел на двух, идущих в нашу сторону милиционеров в форме еще двух в штатском и думал откуда они взялись на нашу голову. Пока я думал, а Лëха гордился, петарда взорвалась, а милиционеры побежали.
На их топот и обернулся Лëха.
- Бежим? – спросил я, забыв, что мы уже взрослые личности, а взрослые личности от опасности не бегают.
- Зачем? – пожал Леха плечами, - мало ли что там грохнуло? Мы-то причем? У нас даже спичек нет.
И мы остались, приветливо помахали милиционерам руками и показали на кусты. Там мол взорвалось. От такой наглости, а может сильно запыхавшись милиция перешла на шаг и погрозила нам одним кулаком из восьми.
Личностями мы конечно были взрослыми и у нас не было даже спичек. Зато у милиции был инструктаж, как вести себя во время Олимпийских игр, если вокруг стреляют. Вот честное слово, тогда взрыв петарды где-нибудь невдалеке от подмосковного дома культуры мог вызвать не меньший переполох чем будущая посадка Руста на Красной площади.
Вместо Красной площади нас с Лëхой посадили в милицейский жигуль с водителем, туда же уселись двое в фоме и двое в штатском и свезли в отделение. «какие ваши доказательства», - хотели спросить мы в отделении, но вспомнили, что фильм «красная жара» со Шварценнегером выйдет только восемь лет спустя и промолчали. Потому что нас собственно ни о чем не спрашивали. Нас посадили. Нас посадили в угол и сделали вид, что забыли за хлопотами. Потом сделали вид, что вспомнили, пообещали вызвать родителей, сообщить в школу, или еще куда, дали пинка и отпустили ровно за пятнадцать минут до начала киносеанса.
Лëха – парень спортивный. Карате и лыжи, как это не смешно звучит вместе. Поэтому он успел, а мне несмотря на мою спортивность вообще в кино не надо было. Я домой пошел.
Так вот теперь про карате. Карате мы с Лëхой с пятого класса занялись. Сначала по выкройкам из Науки и жизни, а потом более серьезные книги появились. С помощью одной из таких книжек и двукратной мокрой уборки спортзала (того самого с полукедом в вентиляторе) мы с еще тремя энтузиастами втерлись в доверие к учителю физкультуры и заполучили ключ от зала. С условием, что все будет тихо, чисто и незаметно. Вы когда-нибудь пробовали тихо кричать «кия»? Я пробовал и, между прочим, хором. Это теперь я знаю, что в карате так не кричат. А тогда мы читали Науку и жизнь и японские книжки про карате на английском языке в Лëхином переводе с немецкого. Так продолжалось год. Мы делали себе нунчаки из полированных эстафетных палочек. До этого эстафетные палочки в нашем спортивном магазине спросом не пользовались, но тут им поперло.
На карате тогда вообще поперло всю страну. Серьезная тогда газета «Комсомольская правда» спорила с не менее тогда серьезным «Московским комсомольцем», как правильно называть человека, занимавшегося карате: каратист или каратеист. Самые знающие журналисты тайно писали «каратэ» через «э» оборотное и радовались только им ведомому истинному знанию.
Через год такого счастья у нас в школе открыли настоящую секцию с настоящим тренером типа сэнсэй. В секцию записалось больше двух сотен человек, мы и даже школьный физрук Марьиванна, чемпион Москвы по плаванью в 1922 году. Тренировки в тогдашнем «советском» карате – дело не только серьезное, но и чертовски тяжелое. На первом же занятии на подошвах появляются мозольные волдыри. Это отпугивает половину. Пятьсот-тысяча разных отжиманий за два часа тренировки – нормальное явление, но отпугивает еще половину. Немного других физических нагрузок отгоняет остальных. Через две недели занятий нас опять осталось пятеро. Теперь вместе с сэнсэем. И мы начали тренироваться. Пацанов было мало и нас объединили со взрослыми. Взрослых тоже было мало. Нас выперли из нашего зала, мы нашли другой и тренировались, вставая в спаринг с нормальными мужиками. Это сейчас я понимаю. Что по началу нас просто жалели. А тогда возвращаясь с тренировки все наши ребята старались выбрать маршрут чтоб не спускаться по лестницам. У утомленных мышц и сухожилий ног, есть странная особенность: вверх по лестнице они еще работают, а вниз нет. Ноги подгибаются и чтоб не уморить прохожих такими трюками надо дезжаться за перила.
Так продолжалось четыре года, как раз до того момента, как два лучших каратешника мира, в смысле, я с Лëхой попали в отделение милиции и получили по очень обидному пинку от участкового.
За год до этого прискорбного случая во всех газетах поднялся большой шум о запрещении карате в Советском Союзе, как чуждого явления с чуждой идеологией. Сэнсэй предчувствуя грядущее ушел целиком под Динамовскую крышу и начал тренировать милиционеров. Нормальных милиционеров он тренировал на их милицейской базе, а особо отличившихся и отправленных на занятия строгим начальством, брал к нам в секцию.
Так что на следующей тренировке, через день после нашего задержания мы встретили в раздевалке того самого участкового и троих его коллег, участвовавших в нашей поимке.
После разминки старикам был объявлен спаринговый день, а группа новичков была поручена Лëхе, как сэмпаю для физподготовки и других издевательств в виде базовой техники. Через полчаса замученный упражнениями участковый пытался тихо и не прощаясь уползти из зала, за что был наказан двадцатью дополнительными отжиманиями.
Наблюдая за происходящим с группой новеньких в половину глаза, я хотел было получить моральное удовлетворение, но получил ощутимый пинок по ребрам от спаринг-партнера.
К чести нас задержавших мильтонов их хватило на два месяца занятий по три раза в неделю. Обычные не выдерживали и месяца. Хотя может их текучка затягивала, или еще кто. Не знаю.
Впрочем, меня ведь тоже ненадолго хватило. Еще одиннадцать лет и все. Ну и «в наше время такого не было», сами понимаете.